?

Log in

Где-то, где плети завершаются и начинаются нити – кисти, живёт чувство недостаточной расслабленности, несвободного пульса.

хватило бы царапины

Пере плеть

Я пролетаю Сити, в отражении одного здания корчится другое. Я пролетаю аллею, пролетаю кафе, пролетаю салон "каддилак". Через двести метров я поворачиваю налево, затем поворачиваю направо, во двор. До конца маршрута осталось двести метров.

Ляля

Я буду пить, смеяться, а потом расплачусь по весёлой рыжей старушке, которая была добра ко мне и ко всему миру.
Мать моего отца, тень моего лица, память моего счастливого детства. Контуры твоей доброты — в моём существовании, твои веселые ориентиры - на моих когнитивных картах. И если однажды я передам кому-то что-нибудь хорошее — тому я передам и тебя.
Живи же в нас столько, сколько живёт доброта, Ляля.

Тетивой

Люблю я Локи - и от него настроение такое поднимается, словно с моря надуло: не то северного, не то южного, не то детского.
И вся моя ниточка, от самого раннего до настоящего (от выдуманного до настоящего?), прошита весёлой оранжевой ниткой. Иногда пьяной, часто обкуренной, познакомившей меня с теми, без кого бы я зря жил. Весёлой, дурной, наивной, струной, поющей, орущей, живой. Спокойной ночи и увидимся, когда ты снова прилетишь.
безумие

В переживаниях: плачу фотографиями, не верю настоящему, не верю, что когда-то знал людей, которых вижу на фотографиях.

В генетическом: фейерверк психических расстройств в первых строчках теста "Генотек" на предрасположенности. Плюс алкоголизм.

Феноменологическое: наркотики, Метцингер, вспышка. Усилием воли (воли?) могу вызвать визуальные галлюцинации на любой поверхности с неповторяющимся узором. Альтернативная гипотеза: усилием воли могу не вызывать визуалы. Сфинктер реальности.

Все чаще думаю о бегстве: осточертело, от всего.

Пишу всё суше.

Tags:

Темы нет

я помню один момент лета одиннадцатого - он хорошо подходит.
(лето одиннадцатого случилось счастливым - той радостью, за которую, казалось, не придется расплачиваться).
это было в конце долгой кальянной ночи, невесть каким образом закончившейся на берегу реки. утренние сумерки: полутень планеты, которая толком не решила, есть ли смысл поворачиваться дальше. молчание кузнечиков.
я сижу у воды и прислушиваюсь к разговору. есть что-то общее между почти незаметным, не поддающимся разделению на составляющие течением реки и столь же неторопливой и тихой беседой. речь о вегетерианстве - или веганстве? один не понимает, вторая не хочет объяснять; но все так спокойно, по-свойки и внутри своего мира, что никакого неудовлетворения ни от непонимания, ни от нежелания объяснять нет. просто беседа: имеющая своё устье, русло и течение, перетекающая в другие беседы и неизменно наполняемая новой водой - пусть и другими собеседниками. наверное, потом мы идем обратно - а как иначе? - но этого я уже не помню.

вокруг меня несколько слипшихся моментов пятнадцатого года.
(весной пятнадцатого, кажется, время платить за все).
я в ванне и в одежде. набираю текст. этот отрывок  длинной в несколько предложений и почти в пять лет. Мой первый курс - наш первый курс - пятый курс: их пятый курс. не мой, и, тем более, не его.

я любил тебя, уебок в черной бандане в дырочку.
уебок в дреддах.
уебок, хуярящий Большим Черным Членом.
уебок над всеми нами.
уебок под кислотой.
мертвый уебок

Жутко, больно представить человека, идеи которого попраны, у которого два варианта - умереть по суду или умереть по своей воле. Здесь время проиграть по правилам интернета и вспомнить старину Адольфа, который настолько враг и не человек, что и жалости к нему испытаь нелегально.

Что он чувствовал, старый развратник?

По заявкам

Написал вчера еще кое-что, но оно личное дохуя. Какой-то недавний пост показал, что меня читает как минимум один человек. Так вот, ежели таковые еще найдутся, личный текст я могу отправить сообщением,  например.

RocketMan

Вот он и кончился, завершился прощальным куском пошловатого детства. С ним улетают мечты о писательском даре, о шуршании печатной машинки в ночи, о единственной и настоящей любви. Всё это, подсвечиваемое софитами наивного юношеского романтизма, прячется где-то в титрах.

И наивно и больно - почуяв старые мотивы, душа кричит, что не юношеский романтизм уходит: сама жизнь уходит. И чем меньше вот этого, живого, настоящего - клацкающих звуков блога ночью, пьяных глупостей, безответственности - тем меньше той части, которая хоть и не делала меня счастливым, но которой я восхищался.

Я любил свои пьяные буквы.

Сейчас я живу уютной размеренностью. Задумываюсь о науке, занимаюсь прикольной работой. Но не люблю всё это.

Почти год я был с женщиной, в которой жили молнии. Она была прекрасна и удивительна; по-своему, я любил её, хотя выдавить этих слов не мог. Позже, уходя, я оправдывался перед тем, что за время нашего романа не написал ни строчки (ведь зачем писать, если роман - вот он?). Технически, это не совсем верно: за 11 тысяч километров от неё я начеркал столько, что руки до сих пор не поднимаются разгрести все записи. Однако на деле - да, я пытался, обижался, клял себя, но не писал.

Оправдание тем и отличается от причины, что заменяет и прикрывает её. Оправдание - лишь наиболее удобная для высказывающего её человека причина. Оправдывался я ненаписанными строчками; причина была, скорее, в том, что я уёбок. В ней жили молнии, но во мне не было грома. Я ушёл, а строчки так и не написались: ведь я их и не писал.

Бывает, в минуты одиночества я прислушиваюсь к себе. И в этой шелестящей пустоте я иногда замечаю нечто. Не звук, а тень звука. Не гром, но молчание перед